- Расскажите, как Вы пришли в церковь.
- Я родилась в семье советского офицера, коммуниста, училась в обычной московской школе, поэтому, естественно, была далека от религии. Тем не менее, свой первый профессиональный опыт я получила, именно работая в церкви. Будучи студенткой театрального отделения Московского Художественного училища имени 1905 года, вместе со своим сокурсником Сашей, который был родом из семьи священника, я приняла участие в росписи небольшого храма в селе Палкино Псковской области. Сразу после окончания училища я познакомилась с моим будущим мужем Ильей, студентом факультета журналистики МГИМО. Мы поженились, а в 1974 году Илья окончил институт и получил распределение в Египет. Надо сказать, что Илья всегда мечтал о карьере журналиста, еще студентом работал в ТАСС, но когда пришло время распределения, ему было отказано в назначении в качестве журналиста по причине “несоответствия анкетных данных” - его родители были репрессированы. Поэтому ему предложили поехать простым переводчиком при Госкомитете Экономических Отношений. Илья сильно переживал по этому поводу и этот факт послужил началом его конфликта с властями.
Окончательный кризис и крушение его жизненных идеалов пришелся на тот момент, когда мы жили в Каире. Именно тогда мы приняли решение уехать в США. Это было очень непросто сделать. Однако, несмотря на сложный политический климат (а Египет тогда был фактически социалистической страной), американцы приняли нас и укрыли в здании посольства, чтобы затем в удобный момент переправить в штаты. Вскоре мы оказались в Нью-Йорке. Это был 1976 год. Казалось, все шло гладко, но на сердце было очень неспокойно. Мы постоянно опасались преследования со стороны советских спецслужб, были ограничены в контактах... И вот однажды на улице к Илье подошли двое мужчин и сказали: “Если Вы хотите, чтобы бы Ваши родители остались живыми, Вы должны вернуться домой. Для Ильи это был удар ниже пояса. Его родители и так пережили очень много страданий. Во время геноцида 1915 года они бежали из Турции в Россию, а в 1947 году, став жертвами Сталинской чистки, были сосланы в Сибирь. Илья не мог допустить для них еще больших страданий и согласился возвратиться в Советский Союз. Американцы не поняли столь внезапного изменения наших взглядов. Они потребовали организовать встречу с нами в присутствии представителей Госдепартамента и Советского Посольства, на котором пытались убедить нас не возвращаться в Москву. Это был очень тяжелый момент. Мне хотелось закричать: “Я хочу остаться здесь”, но я молчала, т.к. очень любила своего мужа и хотела быть с ним. Илья тоже молчал – он так и не назвал истинную причину нашего возвращения.
- Что же вас ожидало в Москве?
- В Москве нас ожидали многочисленные допросы, а затем постоянная внегласная слежка. О нашей истории напечатали в газете, естественно, исказив собтия, после чего от нас отвернулись друзья и даже некоторые родственники. Нас отказывались принимать на нормальную работу поэтому, чтобы заработать на жизнь мне приходилось работать и пожарным и проводником служебных собак в охране в Детском Мире... Мы пытались найти политических диссидентов, чтобы попросить у них какой-то помощи, но от нас шарахались, едва услышав нашу историю. Единственным человеком, который согласился тогда нам помочь, оказался известный диссидент отец Димитрий Дудко, сподвижник Александра Меня. Мы с мужем стали ходить в храм, а вскоре отец Димитрий нас обвенчал. Узнав о том, что я художник, он через через своего духовного сына - псаломщика Елоховской церкви, помог мне устроиться помощником иконописца в этот знаменитый храм, который являлся тогда Богоявленским Патриаршим собором, и я начала учиться иконописи, реставрации.
- То есть вера и искусство в Вашей жизни пересеклись вновь?
- Да. Вскоре иконопись стала моим призванием и основной работой. Я стала ведущим художником в храме и для меня началась новая жизнь. Получалось так, что войдя за ворота собора, советская власть оставалась где-то далеко за его пределами, и передо мной открывался совершенно другой мир. Это был духовно богатый мир, в котором я встречалась с интересными людьми, многому училась у них, открывая новые стороны жизни, учась любви к Господу. Приближалось тысячелетие крещения Руси, и мне выпала счастливая возможность работать над главным иконостасом страны. Это была огромная и ответственная работа, с которой я успешно справилась.
- Именно после этой работы Вы получили приглашение приехать в Канаду?
- Да, вскоре после этого. В Канаду меня пригласил отец Дмитрий Север для работы над иконостасом для Храма Покрова Пресвятой Богородицы, тогда только недавно построенного в Оттаве. Я начала работать над иконостасом, но, к сожалению, случилось так, что вскоре эта работа была приостановлена. И вот совсем недавно я получила возможность вернуться к этому иконостасу. Сегодня я уже закончила писать Праздники и приступила к его главной, Центральной части.
Среди других моих проектов иконостас для Храма Святой Блаженной Ксении Петербургской в Канате, который, кстати, также построен по моему эскизу, работы для Музея Цивилизации и многие другие – всего и не перечислишь. Я много занимаюсь реставрацией картин и даже скульптур, пишу миниатюры. Кроме того, я преподаю рисование в канадских школах и даю частные уроки. Но главное - это все-таки иконы.
- Чем для Вас является иконопись?
- Прежде всего, это очень тяжелый труд. Ведь я использую в своей работе оригинальную старую технику – так, как писали в пятнадцатом веке, используя левкасы, яичную темперу, мед, позолоту... Каждая икона пишется послойно, порой используется до 20 слоев краски, все это занимает очень много времени. Но это не главное. Икона для меня, как и для всех верующих, – это символ, символ окна в другой, божественный мир. Именно этим обусловлено принципиальное отличие настоящей иконы от простого рисунка на религиозную тему. Например, в ней не используется понятие перспективы, а даже наоборот, используется обратная перспектива. Тем самым подчеркивается, что, погружаясь в духовный мир, человек стремится к Господу, его душа открывается, становится шире. В то же время на изображенных лицах вы никогда не увидите эмоций, они бесстрастны. У нас существует всего четыре типа написания ликов: женский (или юношеский) тип, тип «средовека», к которому относится Христос, тип старца и тип Николы. Но это не значит, что мы пишем только четыре лица. Каждый персонаж имеет свои детали: длину и цвет волос, бороды, одежду и т.д., т.е. используется много деталей, по которым можно узнать, кто изображен на иконе. В иконописи используются очень строгие каноны, которым мы обязаны следовать.
- Не входит ли это в противоречие с самой сущностью любого художника – его творческой индивидуальностью, стремлением к самовыражению?
- Нет, конечно. Возможности для самовыражения огромны. Просто этими возможностями нужно умело пользоваться. Сегодня очень многие светские художники обращаются к иконописи, но, порой, на их произведения бывает страшно смотреть. Чтобы быть хорошим иконописцем, нужно быть очень хорошим графиком, а это не всем дано. Графика – это, прежде всего, строгие и четкие линии, тогда как в живописи художник всегда может передать свои эмоции и впечатления разными способами, например, цветом. Кроме того, церковный канон – это не набор шаблонов, применяя которые можно создать необходимое изображение. Настоящий иконописец видит в церковном каноне ту связь с традициями, которая открывает возможность для создания святого образа, ибо, повторюсь, икона – это символ общения с Богом, это молитва. А одна и та же молитва - всегда разная по глубине – каждый раз открывает для нас новые уровни этого общения.